ПРОЕКТИ
Опитування
/
Результати


Чи подобається Вам, коли на сайтах, матеріали публікуються у вигляді лонгридів?

Мені все одно
Ні, не подобається
Так, подобається


Чи подобається Вам, коли на сайтах, матеріали публікуються у вигляді лонгридів?

Мені все одно
17.3% (17)
 
Ні, не подобається
38.8% (38)
 
Так, подобається
43.9% (43)
 
Загалом відповідей: 98
11:00
Четвер, 16 Березня 2017

Вениамин Трубачев: «Это очень странно, когда журналист приезжает и говорит: “Давайте стрельнем на камеру”»

«Детектор медиа» продолжает публикацию интервью в рамках спецпроекта «Хроника войны глазами журналистов». Герои проекта - наши коллеги, работающие (работавшие) в Крыму, в зоне АТО, на оккупированных территориях Донбасса, освещающие темы ветеранов АТО, переселенцев.
Вениамин Трубачев: «Это очень странно, когда журналист приезжает и говорит: “Давайте стрельнем на камеру”»
Вениамин Трубачев: «Это очень странно, когда журналист приезжает и говорит: “Давайте стрельнем на камеру”»

Интервью с Анастасией Магазовой читайте тут.

Вениамин Трубачев работал спецкором «Подробностей» сначала в Москве, потом в Вашингтоне. Когда наступил февраль 2014-го, Вениамин Трубачев решил, что пора возвращаться в Украину. «Я понял: если такое происходит в моей стране, нужно делать материалы здесь»,  говорит Трубачев. Вернувшись, он сразу поехал в Крым, в котором уже появились «зеленые человечки». Сейчас Вениамин работает военным корреспондентом телеканала ICTV в программе «Факти тижня — 100 хвилин з Оксаною Соколовою». С порога он говорит мне: «Ну только если в рамках хроники войны. А вообще, я не сторонник того, чтобы журналисты давали интервью. Они должны делать свою работу, и это все».

«Выйти на улицу просто так было чревато»

— Каким был ваш первый сюжет в Украине после возвращения?

— По-настоящему для меня история войны началась в Симферополе, когда убили первого украинского военного. Тогда «казачки» и российские военные захватывали Картографический центр в воинской части. Мы туда приехали снимать, но работали нелегально, и началась хаотичная стрельба, камеру нашу пытались разбить. Я вернулся в гостиницу, чтобы перегнать материал, и тогда стало известно, что во время этого захвата убили украинского офицера-постового. Я понял, что все очень серьезно и что просто так все не закончится. Это случилось после того, как две другие наши съемочные группы, в составе которых был и Андрей Цаплиенко, в Севастополе были избиты, у них забрали технику, угрожали убить. Оператору сломали ребра, выбили зубы. Они вернулись в Киев, а я еще продолжал там работать.

— Что значит «нелегально»?

— У нас не было аккредитации. Мы никак не сотрудничали с военными, которые уже там были. И уже было негласное правило: если ты российский журналист, тебе все дороги открыты, а если ты украинский журналист, тебя могут вот так просто избить, забрать технику.

— Как вы въезжали на полуостров?

— Как обычные граждане Украины. У нас была маленькая камера, и мы не представлялись журналистами. Потому что это было уже небезопасно — заходили военные с автоматами в поезд. Если бы мы сказали, что мы журналисты, нас, во-первых, не пустили бы, а во-вторых, могли избить, как Цаплиенко. Тогда мы жили в гостинице «Москва» в Симферополе — там, где и другие журналисты. И в этот вечер, после того как мы отправили по интернету материал, ко мне в номер пришли два человека… таких… характерной внешности. Они сказали: «Если хочешь жить, если не хочешь, чтобы тебя так же, как Цаплиенко, избили, тебе нужно уехать».

— Они представились?

— Нет. Дали мне время до утра. Они ушли, я спустился вниз на ресепшен и спросил: «А что это за люди, которые свободно приходят в номера к вашим постояльцам?» На что мне ответили: «Вам нужно уехать, потому что с завтрашнего дня в вашем номере начнется ремонт. Других номеров нет». Ничего другого не оставалось, как съезжать, хотя у нас было заплачено еще за несколько дней. Еще пару дней мы снимали квартиры с другими коллегами. На границе уже проводили проверку местные таможенники. Меня вывели из поезда, что-то вносили в базы данных. Это было до референдума, и с тех пор у меня не было ни попыток, ни желания попасть ни в Крым, ни в Россию, потому что снять объективный, честный материал было сложно уже тогда.

— Когда вы впервые поехали в АТО?

— Началось все с поездок к блокпостам вокруг захваченного Славянска.

— Насколько там было безопасно для журналистов тогда?

— Если сравнивать с теми бомбежками, которые были после того, то относительно безопасно. Угрозы жизни я тогда не чувствовал. Я никогда не брал интервью у сепаратистов. Априори было понятно, что украинские СМИ для них — враги.

— То есть аккредитацию в «ДНР» вы не получали, в списке «Миротворца» вас нет?

В списке «Миротворца» нет, но я есть в другом списке — на одном из сепаратистских сайтов как «пособник хунты». Мы работали в Луганске, тоже подпольно. Уже были захвачены все административные и воинские части, осталась незахваченной только одна пограничная застава на окраине Луганска. Это известная история, три дня пограничники отстреливались. В городе все знали, что рано или поздно их будут захватывать. Мы с оператором арендовали жилье в доме напротив этой заставы, сидели и ждали, когда это случится, чтобы сделать репортаж. В один из дней я проснулся в 5 утра от того, что началась стрельба. В небе появилась украинская авиация. Мы снимали целый день, и к концу этого дня в Луганске не осталось ни одного административного здания или какого-то военизированного подразделения, которое не было бы захвачено. После этого я переехал в Донецк.

— Как вы выезжали из захваченного Луганска?

— Поездом. Вокруг города уже были блокпосты, но железнодорожное сообщение еще не контролировалось боевиками. В Донецке мы тоже работали нелегально — общались с людьми.

— Как у вас получалось делать стендапы?

— Включались из съемной квартиры, с балкона. Выйти на улицу просто так было чревато. В Донецке выход на улицу закончился тем, что проходил вооруженный «дээнэровский» патруль (там уже был комендантский час), нас увидели и побежали за нами. Мы успели вернуться в квартиру. Они выбивали дверь, поджигали ее. Но тогда еще в Донецке были подконтрольные Украине милиционеры (несколько райотделов еще не были захвачены), и они вывезли нас на вокзал. Не попасть в плен или «на подвал» помогли также местные коллеги. Но в целях безопасности они просили не называть их имена. Мы были последней съемочной группой украинских СМИ.

— С тех пор украинские журналисты фактически не могут работать с той стороны.

— Я не пробовал, потому что там есть аккредитация гражданская и военная. Некоторые журналисты могут получить гражданскую аккредитацию. Но что ты с ней можешь снять? Ты же не можешь снять российских военных или зону боевых действий. Какой тогда смысл туда ехать?

— У вас нет ощущения, что вы показываете только одну сторону? Все-таки журналист в ходе вооруженного конфликта должен показывать все его стороны. И мы не видим картинку с той стороны. Я понимаю, что это опасно.

— Опасность — это такое. На любой войне журналист может работать или с одной, или с другой стороны. В идеале он может поработать с одной стороны, потом переехать и поработать с другой стороны. Но мы сейчас поставлены в такие условия, что даже при большом желании я, например, с другой стороны работать не могу. Поэтому я работаю со стороны украинской официальной армии. Мнения с той стороны я не могу получить в силу объективных причин. Это ни хорошо, ни плохо, так есть. Мне бы было интересно поработать с той стороны, если бы я имел гарантии безопасности и доступ к тому, что я хочу снять. Но такой возможности нет.

— Если говорить о гарантиях безопасности вообще, украинские редакции не очень озабочены безопасностью своих военных корреспондентов, в отличие от редакций западных СМИ?

— Ну, у меня все добровольно. Не так давно, в конце прошлого года, я сломал ребра. Мы работали недалеко от Широкино, жили несколько дней с военными, прямо в окопе, на передовой. Нашей основной задачей было отобразить все, что происходит в данный момент: стреляют — не стреляют, перемирие — не перемирие. В одну из ночей начался жесточайший обстрел, таких я не помню ни в 2014-м, ни в 2015 году, и нам удалось снять это на видео. Мы были на одной позиции, а стреляли по соседней. Наверняка это были российские артиллерийские подразделения, потому что работали, по словам наших военных, очень профессионально. Они начали обстреливать из ствольной артиллерии, из крупных минометов и подсвечивали это зажигательными ракетами. Картинка, конечно, была впечатляющая. Мы сидели в окопе, снимали, оно зажигается как днем, и видно было, как падают снаряды. Военный рядом с нами находился, потому что мы были в секундах от того, чтобы спрятаться в блиндаж — обычно стреляют по всему флангу. И вот когда начали уже по нам, нужно было быстро прятаться, я побежал, споткнулся, упал не очень удачно на бревно грудью, сломал два ребра. Моя редакция оплатила диагностику и лечение.

«Мы живем в XXI веке, можно зайти в Google Maps»

— Как сейчас работает пресс-штаб АТО?

— Пресс-офицеры — это посредники между журналистами и военными. Они могут помогать, а могут и препятствовать, в зависимости от разных поставленных перед ними руководством задач. Но это не самое важное. С помощью пресс-офицера мы можем попасть к военным на передовую. Пресс-офицер может дать контакты, сам привезти, позвонить военным. Это зависит от журналиста — сможет он наладить контакт или нет. Дальше включается элемент доверия: ты приехал к военным, снял материал и исказил что-то или сказал неправду, и в следующий раз с тобой никто общаться не будет. С пресс-штабом всегда можно найти общий язык и компромисс. Были разные случаи, но я стараюсь на такое не обращать внимания.

— Пресс-штаб часто заявлял, что украинские журналисты непрофессиональны, снимают и показывают позиции собственной армии. Действительно, у наших журналистов до того не было опыта работы в условиях военных действий. Как вы понимаете, что следует снимать, а что — нет?

— Ну если приезжаешь на передовую и военные говорят: «Вот это не снимай», — это их право. Если запрещают снимать себя, может, их родственники не знают, что они воюют. А вот позиции в целом — это полная чепуха. Мы живем в XXI веке, когда можно зайти в Google Maps, отрыть обновления спутниковых карт, клацнуть на город, увеличить и увидеть все координаты, все окопы, блиндажи, увидеть, где стоит техника, и не нужно отсматривать никакие сюжеты журналистов. Линия фронта за последний год практически не меняется. Кроме того, и у украинской армии, и у российских войск и боевиков есть квадрокоптеры, которые регулярно летают туда-сюда. Все, кто был на передовой, знают, что этот гул постоянно стоит.

Сейчас идет война с ИГИЛ. Иракская армия, курдское ополчение, американский спецназ воюют в городе Мосул. Эту войну показывают в прямом эфире: журналисты вместе с военными идут на спецзадания, там нет никаких табу.

— Это следствие совковости наших пресс-офицеров?

— У нас не принято показывать погибших, раненых. С другой стороны, нужно понимать, что война — это смерть, боль, страдания. И это показывать надо. Безусловно, в кадре не нужно показывать, как умирает человек. Но меня больше всего раздражает, когда смотришь сводки и там указано: «Раненых трое, погибло двое». Почему об этих людях никто не знает? Почему не говорится о том, как звали этого человека, при каких обстоятельствах он погиб? У нас война превратилась в статистику. За каждой такой цифрой, — а эти цифры называют каждый день, — стоит человеческая судьба, жизнь целой семьи. Если об этом не рассказывать и это не показывать, то все превращается в сухую статистику, которая никому не интересна.

Третий год идет война, у меня погибло очень много знакомых, у которых я брал интервью, с которыми общался, жил в окопах. Их убивали. Как об этом не рассказывать? Когда случился Иловайский котел, я работал с добровольческим батальоном «Донбасс». Я шел с ними и мы снимали, как они освобождали города, делали зачистки. Но в тот день я не поехал на позиции, потому что мне нужно было делать сюжет. И в тот день они попали в котел. Все военные, с которыми я в те дни ездил в микроавтобусе, погибли. Среди них был муж Михайлины Скорик, позывной Шульц. Его убил снайпер. Это сложно осознавать: ты с человеком сидел, ел кашу, он тебе рассказывал анекдоты. А потом его убивают, и на следующий день ты едешь забирать документы, его личные вещи передаешь в Киев… Люди должны понимать, что это не просто картинка.

— Сейчас осталось не так много журналистов, которые освещают военные действия с первых дней. Ваша оценка: как развиваются события в зоне АТО? Есть ли возможность завершить боевые действия?

— Война идет спиралями. В 2014-м и 2015 годах, когда плотно работала реактивная артиллерия, было сложнее. Сейчас — то затишье, то обострение. Артиллерия и минометы тоже периодически используются. Но ни украинская армия, ни боевики при поддержке российской армии не идут в наступление. Линия разграничения есть, она существует. Мне кажется, что закончить эту войну должны в первую очередь политики. А такая вялотекущая ситуация, очевидно, выгодна всем сторонам.

— А что говорят об этом сами бойцы на передовой? У них остается мотивация?

— К войне привыкаешь уже на второй день. Там все просто на самом деле: ты в окопе, здесь — твои друзья, там — твой враг. По тебе стреляют — ты стреляешь. Главная задача — убить врага и выжить. Там о высоких материях не думают. Конечно, психологически сложно, если ты целый год сидишь в окопе и ждешь, когда в тебя прилетит снаряд, когда ты не отступаешь и не наступаешь. Но они солдаты, которые исполняют приказы. А приказы должен давать Верховный Главнокомандующий.

— Как сейчас с обеспечением украинской армии?

— Первое время вообще ничего не было. Сначала практически все журналисты, я в том числе, исполняли также и волонтерские обязанности: едешь туда — и собираешь и покупаешь за свои деньги еду, медикаменты, воду, свечи, все элементарное. Сейчас обеспечение на нормальном уровне, с едой вообще никаких вопросов нет, с экипировкой тоже все более-менее. Единственная проблема — с современным вооружением, но его нужно или покупать, или производить самим. Не хватает тепловизоров, потому что война в основном идет ночью. Сами военные сбрасываются на тепловизоры, волонтеры привозят.

— Много говорили о внутренних проблемах в армии: «аватары», мародерство…

— Честно, нельзя сказать, что прям уж никто не пьет. Все зависит от командира. Если хороший командир, то у него и хорошее подразделение. Если командир за этим не следит, начинаются разброд и шатания. Вот в добровольческих батальонах как раз строжайшая дисциплина.

— И больше мотивации?

— Там единственная мотивация — воевать. Я много работал с «Правым сектором», у них вообще никто не пьет, у них запрещено пить. Даже наказания введены за пьянство, и самое суровое наказание — это отчисление из батальона. Так же в «Донбассе», в «Азове» — такой проблемы вообще не существовало. В рядах ВСУ было, но это частные случаи, а не системная проблема. Если говорить о мародерстве — стоит взять любую армию, и такие элементы есть, но это один процент. И я не сторонник того, чтобы об этом умалчивать. Наоборот, нужно об этом говорить. Одна из главных задач журналиста — рассказать о проблеме. И после этого задача Минобороны — не ругать журналиста за то, что он рассказал об этом, а проблему исправить. Хотя, конечно, журналисты иногда создают «проблемы» на ровном месте.

«Ты слышишь залп, она летит 13 секунд»

— Ну вот вы расскажете в своем репортаже, что в этом подразделении были такие-то случаи, например, пьянства. А потом позвоните пресс-офицеру, и он скажет: «Не приезжай больше к нам на передовую»?

— Здесь дело даже не в пресс-офицере. Была история, не буду бригаду называть, — солдат под воздействием то ли алкоголя, то ли наркотических веществ убил двоих сослуживцев и с оружием сбежал. Мы делали об этом репортаж, и командование этой части эту информацию никак не утаивало, работали органы прокуратуры. За что обижаться на нас? Была и другая история. Шла гражданская машина, подвозили военного, заговорились и фактически заехали на блокпост сепаратистов. Машина резко развернулась, они старались убежать. Боевики открыли огонь и ранили водителя этой гражданской машины. Мы записывали с ним интервью в больнице, он чудом выжил. У него три пулевых ранения в грудной полости. Чья вина? Пусть разбираются следователи.

Есть нюансы, какие-то личностные моменты: кто-то кому-то нравится, кто-то кому-то — нет. Я, честно говоря, не особо в эти скандалы вникал. У меня другая задача — я делаю такой репортаж, какой могу сделать. Но нужно понимать, что часто военные не то что не хотят куда-то пустить журналиста. Просто они перестраховываются, потому что журналист — гражданское лицо. Неоднократно мы садились с командиром, и я писал заявление примерно такого содержания: «Я, Трубачев Вениамин Валерьевич, в случае моего ранения или гибели заявляю о том, что по собственному желанию поехал в зону боевых действий. Обещаю не винить военных…». Я ставил подпись и отдавал листочек командиру, мы ехали на позиции. Когда возвращались, листочек этот рвали.

Если ты приехал на позицию и там тихо, ну не нужно придумывать, что здесь идет серьезная война. Это очень странно, когда журналист приезжает и говорит: «Давайте стрельнем на камеру».

— Это украинские журналисты так делают?

— Не буду никого называть. Моделирую ситуацию. Журналист — это бытописатель. Приехал — увидел, что происходит, об этом и рассказываешь. Сейчас в чем самая главная сложность? В том, чтобы словить этот момент. Чтобы снять хороший репортаж, нужно жить с военными. Бывает, сутки ничего не происходит, двое суток, а на третьи ты за 15 минут делаешь репортаж. У нас так было в ту поездку, когда мы сняли обстрел с подсветкой. Я за всю войну таких кадров не снимал. И главное, что в такие моменты на тебя уже внимания никто не обращает. В рамках разумного ты можешь снимать, потому что не хочется умереть. Ты находишься в таком месте, и хочется снять еще больше, но нужно себе говорить «стоп».

— Есть у вас этот «стоп»?

— Здесь уже начинается азарт, сложно найти эту грань. Потому что когда начинается, ты в азарте начинаешь работать. Иногда перестает работать даже инстинкт самосохранения. Ты видишь эту картинку и знаешь, как ее нужно снять, а для этого надо рисковать. И здесь уже все зависит в какой-то части от судьбы и от опыта.

Я много раз был под обстрелами. Ты уже понимаешь, например, когда стреляет пулемет, когда — автомат, когда ты находишься здесь и тебе ничего не угрожает, потому что стреляют оттуда. Но когда начинается миноментный обстрел, ты понимаешь, что если прилетела одна мина где-то рядом, это значит, что прилетит еще одна и еще одна приблизительно в то место, где ты находишься. Ты слышишь залп, после него она летит 13 секунд, затем будет взрыв. Когда подлетает, она свистит. Если стреляют по соседней позиции, большая вероятность, что начнут стрелять и по тебе. Но ты рискуешь жизнью, потому что можешь это снять. Ты не хочешь потерять этот момент, потому что если ты его не зафиксируешь, возможно, никто никогда в жизни похожий момент не зафиксирует. Это то, что ты видишь, и тебе нужно передать эту картинку, чтобы не только в Украине, но и в мире увидели, что происходит.

— Вы считаете, что это нужно делать, рискуя жизнью?

— На войне всегда рискуешь.

— Не надоело вам за три года рисковать?

— Может быть, это странно прозвучит, но к этому привыкаешь и это затягивает. Я после того, как на Донбассе немного затихло, ездил в Ирак, снимал вблизи Мосула, ездил на границу между Сирией и Турцией, в Ливан, на границу с Сирией. Это сложно объяснить, но туда постоянно тянет. И уже эти риски — умереть или получить ранение — отходят на второй план.

— Можете сравнить степень безопасности работы в Мосуле и у нас в АТО?

— На любой войне, если ты снимаешь реально войну, а не постановку, небезопасно. Но принцип все тот же. Важное отличие: там работает авиация, и это страшная штука. Там все намного серьезнее, но и интереснее.

— Интереснее?

— У нас это больше история постсоветского пространства. А там — история всемирного масштаба. Любой нормальный журналист хочет находиться там, где происходят самые главные события. В Мосуле журналисты находятся в месте, о котором потом будут писать в книгах по истории. В этом, мне кажется, вся суть журналистики — находиться там, где творится история. Сейчас история Украины творится на Донбассе.

— Какая история в АТО была самой тяжелой для вас?

— Всегда тяжело, когда погибают люди, которых ты знал. Сложно адаптироваться к тому, что этот человек был, а ты находился в соседнем блиндаже, но этого человека уже нет. У меня было две ситуации, когда я чудом остался в живых. И это очень интересное чувство.

Я работал в Песках вблизи Донецка в конце 2014 года, мы снимали, как стреляют наши минометчики — они обстреливали территорию вокруг Донецкого аэропорта, чтобы пехота и техника боевиков не смогли подойти к терминалу. Мы сняли, и минометы российские с той стороны начали стрелять по нашим. Мина взорвалась совсем рядом, повезло, что был забор. Этот бетонный забор принял на себя все осколки. Мы спрятались в ангаре, по нему стреляли полчаса. Мы сидели в БТРе, и рядом со мной сидел медик, только что приехавший из аэропорта, он привез раненого, который умер по дороге. Мы курили, было слышно, как камни ангара падают на БТР. И он говорит мне: «Чувак, ты сидишь рядом со мной. Крыши уже почти нет. Если мина прилетит в этот БТР, точно будет контузия. Тебя будет тошнить, ты будешь блевать. Так вот, не на меня, а в сторонку». Меня это так развеселило, он снял напряжение.

Нам нужно было как-то оттуда выбираться. А наша машина, на которой мы приехали, была в соседнем ангаре, метрах в пятистах. Когда немножко затихло, военные сказали: «Минут десять будет тишина, они перезаряжаются, подвозят снаряды, и начнут снова или по нам работать, или по ангару, в который вы сейчас побежите. Можете остаться с нами, можете бежать и уезжать». Мы с оператором приняли решение бежать, чтобы уехать и передать снятые сюжеты. И вот эти пятьсот метров, которые я бежал к нашей машине мимо соседнего горящего здания… Я думал только об одном: только бы не услышать свист мины. Нам повезло, мы добежали и уехали, но все решали доли секунд.

Эта командировка вообще была фартовая, потому что через два дня мы попали под обстрел уже в Луганской области. Тогда по Бахмутской трассе захватывали 31-й блокпост, за него шли бои. Мы выехали из Лисичанска, и даже еще не надели бронежилеты. На дороге я увидел наших военных. Они стояли на обочине курили, и я сказал водителю: «Давай остановимся, я поговорю с ребятами, они же как раз оттуда». И только я вышел из машины, в нее прилетел снаряд. Мы все побежали в подвал, там было кафе заброшенное, даже не успели заглушить двигатель. Рядом стоял Урал, и он сгорел. Нас спасли считанные секунды.

Это, конечно, непередаваемое чувство, когда ты сидишь в подвале, снаряды попадают, бетонные стены трясутся, песок сыпется на тебя, и ты успеваешь подумать, что если эта бетонная плита не выдержит, то все мы сейчас здесь погибнем… Осколок пробил насквозь багажник и улетел задний номер. Пока мы сидели в подвале, познакомились с ребятами, это была львовская бригада. Где-то через три месяца я был в командировке во Львове, и мне звонят с неизвестного номера: «Здравствуйте, я Костя. Мы с вами были под обстрелом. Сейчас мы на ротации. Помните, у вашей машины номер оторвало? Я через месяц рыл окопы и нашел ваш номер. Я его забрал, могу вам передать по “Новой почте”». А я ему: «Костя, я как раз во Львове». Мы встретились, он передал мне его. Номер лежит у меня дома, он такой изогнутый, со следами осколков…

Но это все приходит потом. Потом понимаешь: вот машина, ты здесь сидел, вот осколок, который прошел здесь. Или бежишь и видишь полностью разбомбленное здание, а ты в нем находился. Но я же журналист, а не участник боевых действий. Намного сложнее приходится тем, кто воюет, — у них это все время. Я же к ним в гости приезжаю, по большому счету. Хорошие материалы обычно получаются, когда ты делаешь их о военных, а не о том, что вот я, такой прекрасный, приехал на войну. Это два разных жанра.

Фото: «Факты»

* Знайшовши помилку, виділіть її та натисніть Ctrl+Enter.
2364
Переглядів
Коментарі
Андрій
13:10 / 16 Березня 2017
Шановні, на фото не Веніамін Трубачов
Код:
Им'я:
Текст:
Коментувати
Коментувати
Нові тексти на ДМ
Опитування
/
Результати


На якому каналі, 
Ви помічаєте найбільше джинси?

Інші
Телеканал «1+1»
Телеканал «Інтер»
Телеканал «СТБ»
Телеканал «Новий канал»
Телеканал «ICTV»
Телеканал «Україна»
Телеканал «5 канал»
Телеканал новин «24»
Телеканал «112»
Телеканал «NEWS ONE»
Телеканал «ZIK»
Телеканал «Еспресо»
Не помічаю взагалі
Не знаю, що таке джинса
Коментар або свій варіант:


На якому каналі, 
Ви помічаєте найбільше джинси?

Інші
1.6% (6)
 
Телеканал «1+1»
7.5% (29)
 
Телеканал «Інтер»
24.1% (93)
 
Телеканал «СТБ»
2.3% (9)
 
Телеканал «Новий канал»
2.1% (8)
 
Телеканал «ICTV»
3.4% (13)
 
Телеканал «Україна»
13.5% (52)
 
Телеканал «5 канал»
7.0% (27)
 
Телеканал новин «24»
1.8% (7)
 
Телеканал «112»
2.8% (11)
 
Телеканал «NEWS ONE»
7.0% (27)
 
Телеканал «ZIK»
1.8% (7)
 
Телеканал «Еспресо»
2.8% (11)
 
Не помічаю взагалі
5.7% (22)
 
Не знаю, що таке джинса
13.7% (53)
 
Коментар або свій варіант:
2.8% (11)
 
Загалом відповідей: 386
2016 — 2017 Dev.
Andrey U. Chulkov
Develop